Кладовая солнца –
сказка и быль.

«Верно судить о писателе можно только по семенам его, понять, что с семенами делается, а для этого время нужно и время. Так скажу о себе, что прямого успеха не имею и меньше славен даже, чем средний писатель… – записал однажды в Дневнике Михаил Пришвин.

Действительно, его произведения не на слуху: «Кащеева цепь», «Мирская чаша», «Черный араб», «Жень-шень»… – не растеряется только читатель Пришвина. Но «Кладовую солнца», включенную в школьную программу, знают почти все. Потому мы и решили о ней поговорить.
Мелькнул сюжетик для рассказа детям о лесе. Тиль-тиль и Митиль. В лесу. Тропинка расходится вилочкой. Поссорились в споре, по какой идти домой. Рассказ начинается описанием этих тропинок. Вечный спор – и дети заспорили. И пошли. Одна глава: переживания Тиля, другая – Митиль. Конец: обе тропы сливаются в одну.

— Дневник 28 Июня 1938 —
«Кладовая солнца» далека от волшебной сказки – но в ней имеется ряд реликтовых признаков традиционного сказочного жанра: росстань, развилка – выбор пути, один из которых ведет к погибели; поиск места, «где никто не бывал», путь к которому неизвестен; болотные елочки своей формой и птицы своим криком, предостерегающие от беды; его гибель, спасение, подвиг, победа и явление героя.

Важную роль в сказке-были играют мифологемы ветра и воды: деструктивная роль ветра ограничивается безразличием к происходящему – ветер равнодушно разносит по Блудову болоту птичьи крики, вой волка и собаки, крик Насти; иное вода: по болоту с гибельной Слепой еланью проходит граница жизни и смерти.

Мир Блудова болота наполняется жизнью, которая выражается во взаимоотношениях человека и природы, что и становится сюжетом сказки-были. Сюжет строится как последовательность событий в жизни не отдельных персонажей, а мира в целом: мифологическая связь всего со всем создает особую атмосферу, особую атмосферу, в которой оказались Митриша и Настя.

Значение литературной (философской) сказки в культуре, начиная с последней трети 18 века общеизвестно – интерес писателей к сказке, написанной одновременно и для детей и для взрослых, от «Черной курицы» до «Синей птицы», «Маленького принца» и далее к сказкам советских и зарубежных писателей ХХ и ХХ1 века, продолжает расти. В русле культурной традиции литературы ХХ века* Пришвин «задался целью написать современную сказку» со сказочным содержанием настоящего дня.

* «Метареализм (metarealism) – художественно-интеллектуальное течение 1970-х–1990-х гг. в России <…> То, что в искусстве обычно называют «реализмом», – это реализм всего лишь одной из реальностей, социально-эмпирической. Метареализм –реализм многих реальностей, связанных непрерывностью метаболических превращений. Есть реальность, открытая зрению муравья, и реальность, открытая блужданию электрона, и реальность, свёрнутая в математическую формулу, и реальность, про которую сказано: и горний ангелов полёт. Метареальный образ, метаморфоза, метабола –способ взаимосвязи всех этих реальностей, утверждение их растущего единства. Метареальный образ не просто отражает одну из этих реальностей (зеркальный реализм), не просто сравнивает, уподобляет (метафоризм), не просто отсылает от одной к другой посредством намёков, иносказаний (символизм), но раскрывает их подлинную сопричастность, взаимопревращение, достоверность и неминуемость чуда. «Я знаю кое-что о чудесах: они как часовые на часах» О. Седакова.

Чудеса блюдут законы иной реальности внутри этой, образ становится цепью метаморфоз, охватывающих Реальность как целое, в её снах и пробуждениях, в её выпадающих и связующих звеньях. Приставка «мета» прибавляет к «реализму» то, что сам он вычитает из всеобъемлющей Реальности». Эпштейн М. Дар Слова №122(175).

Возможно, когда-нибудь сказка Пришвина займет место среди произведений других писателей, бывших предтечами особого направления в литературе, которое теперь назвали метареализмом. Пришвин «задался целью написать современную сказку» со сказочным содержанием настоящего дня.
«Кладовая солнца» начинается былью – описанием трудной жизни Митраши и Насти в годы войны. Осиротевшие дети, стараясь вести себя в точности как некогда мать и отец, справляются со своим большим хозяйством, и в дружбе их царит «прекрасное равенство». Их жизнь просто и органично связана с природой. Однако полученный в наследство от родителей и принятый как простая и ясная истина образ жизни не выдерживает испытания, возникающего, как только дети покидают привычный, до мелочей знакомый, устроенный родителями домашний мир и попадают в Блудово болото. Тут и начинается сказка.

По пути в разговоре с Настей Митраша то и дело вспоминает отца: каждая его реплика начинается словами «отец говорил». Митраша идет по болоту уверенно, будто не один, а с отцом. От отца он все знает, и в словах «отец говорил» для него заключена истина, не требующая никаких доказательств. Настя, напротив, чувствует себя беззащитной и слабой перед «неминучей силой погибели» в болоте.

Природа встает перед ними в своей могучей силе. Все в этом мире живет единой жизнью: стон сплетенных деревьев вызывает отклик собаки, лисицы, волка и зайца – ветер разносит по Блудову болоту их вой, «ему все равно, кто воет». Это ветер замутил прекрасное утро, когда все живое с напряжением ожидает восхода «великого солнца». Природа принимает Митрашу и Настю: «Борина Звонкая охотно открыла детям свою широкую просеку». Они оказались не просто в лесу, а в особом мире Звонкой борины, которая впустила их в жизнь, здесь совершающуюся, и отныне каждый их поступок связывается с реальностью более значительной, чем реальность их прежней, обыденной жизни. Ведь даже великое солнце «со всеми его живительными лучами» закрылось серою хмарью», когда дети, поссорившись, разделились и пошли каждый своей тропой.

Чередование событий в природе соответствует развитию спора между детьми, и это ритмическое соответствие свидетельствует о единстве жизни, подтверждая реальность той связи, которая возникла между детьми и природой. Солнце скрылось, ветер рванул, застонали сплетенные друг с другом деревья, ворон догнал и долбанул косача, а мы чувствуем: что-то случится у этих маленьких людей, – вернее, уже случилось: Митраша и Настя, разделенные разным отношением к отцовским словам, разошлись и разными тропами пошли вглубь Блудова болота.
В «Кладовой солнца» сюжет был: брат и сестра пошли в лес за клюквой, их тропа в лесу разделилась, дети заспорили, поссорились, разошлись. Вот и все. Остальное навернулось на этот сюжет само собой во время писания.

Сказку я понимаю в широком смысле слова как явление ритма, потому что сюжет сказки <…> есть не что иное, как трансформация ритма. Я это могу иллюстрировать из своего опыта создания сказки «Кладовая солнца». Когда застонали деревья, все части расположились как металлические опилки под полюсом магнита <…> сказку, не подчиненную поэтическому ритму, я исключаю
— Дневник Октябрь – Ноябрь 1945 —
В споре о том, каким путем идти им за клюквой, Настя говорит так: «Отец нам сказки рассказывал, он шутил с нами. И, наверно, на севере вовсе и нет никакой палестинки». В словах девочки сказка – просто заманчивый вымысел, который не имеет отношения к реальной жизни. Но в памяти Митраши слова отца о палестинке совсем другие: «Держите все прямо на север и увидите – там придет вам палестинка, вся красная, как кровь, от одной клюквы. На этой палестинке еще никто не бывал». В этих словах угадывается тайный наказ отца свои детям: «идите все прямо», «там придет вам палестинка» – придет? как награда? как чудо? и так важно, что на ней «еще никто не бывал». Может быть, отец-то говорил просто о клюкве, но у Митраши это осталось как мечта. Тут и трудный путь – Слепая елань, где погибло много «и людей, и коров, и коней»; тут и «чудесная», как называет ее Митраша, палестинка: непременно дойти, достигнуть этим путем, а не той тропой, «куда все бабы за клюквой ходят». «Мы должны идти по стрелке, как отец нас учил», – говорит Митраша. «Достигнуть» становится даже не мечтой, а долгом, который ставит перед собой сам человек.

Дважды на своей тропе должна была бы вспомнить о Митраше Настенька: когда заблудилась – о Митрашином компасе, и как только неожиданно вышла на ту самую палестинку. Но вопреки их прежней дружбе – то есть вопреки законам обыденной реальности, вопреки всему вековечному, глубокому, родовому, что связывало ее с братом – не вспомнила: ее душа незаметно слилась с жизнью самого леса, где каждый живет сам для себя. Настя ползет по болоту, собирая клюкву, «вся мокрая и грязная – прежняя Золотая курочка на высоких ногах». В осиннике лось спокойно обирает осинку и не пугается девочки, смотрит на нее, как на всякую ползающую тварь, и за человека ее не считает. Лось не узнал в ней человека, а собака Травка не узнала в ней своего хозяина – лесника Антипыча, которого она ищет, пытается узнать в каждом человеке и который, в ее понимании, «вовсе не умирал, а только отвернул от нее лицо свое». Не узнала, хотя из корзинки так заманчиво пахло картошкой и хлебом.

Неожиданно дернув клюквенную плеть у пня, на котором лежала огромная ядовитая гадюка, Настя вдруг очнулась. Ей представилось, что «это она сама осталась на пне и теперь вышла из шкуры змеиной и стоит, не понимая, где она». Увидев полную клюквой свою корзину, она все вспоминала: «брат голодный, и как она забыла о нем, как она забыла сама себя и все вокруг», – снова посмотрела на гадюку и пронзительно закричала: «Братец, Митраша!»

Лирическое отступление-притча проливает свет на происходящее: «Ах, ворон, ворон, вещая птица! Живешь ты, может быть, сам триста лет, и кто породил тебя, тот в яичке своем пересказал все, что он тоже узнал за свои триста лет жизни. И так от ворона к ворону переходила память обо всем, что было в этом болоте за тысячу лет. Сколько же ты, ворон, видел и знаешь, и отчего ты хоть раз не выйдешь из своего вороньего круга и не перенесешь к сестре на своих могучих крыльях весточку о брате, погибающем в болоте от своей отчаянной и бессмысленной смелости! Ты бы, ворон, сказал им…»

В этой маленькой притче скорбь о какой-то потере в природе, вызов личности, преодолевающей родовую память, ожидание небывалого усилия: «ты бы, ворон, сказал им» – ожидание слова. Последняя фраза обрывается. «Дрон-тон» – «урви чего-нибудь» – перекликнулись вороны, погасла притча, но остался ее ясный смысл: невозможно было «бедной Насте» вспомнить о брате, она еще раньше, не веря в «чудесную палестинку», что-то очень важное в себе потеряла. «Очень даже будет глупо нам по стрелке идти – как раз не на палестинку, а в самую Слепую елань угодим», – говорит она. Но слова девочки вовсе не кажутся верными после Митрашиных слов об отцовской палестинке. А отцовские, сказочные, живые, действуют, определяя поступки и Митраши, и Насти.

Что же так страшно предстало Настеньке в облике ядовитой гадюки? Что с ней произошло и что значит «забыла сама себя и все вокруг»? Может быть, то неверие в палестинку, которое пустила в свою душу девочка, так далеко увело ее и разделило с любимым братцем Митрашей? И вот теперь она опомнилась, увидела свою душу без любви и ужаснулась. Нет, стать прежней Золотой курочкой невозможно: свет притчи о вороне, вызывающий личность к действию, коснулся девочки: любовь требует личных усилий, и к естественному, само собой разумеющемуся родовому чувству просто так уже не вернешься.

Так один за другим нарушаются и перестают действовать, как оказалось, весьма условные законы повседневной реальности. Их вытесняют и начинают парадоксально действовать, создавая иную реальность, законы совсем другие, связанные с глубиной жизни, с ее смыслом, с тайной личности.

Действие сказки разворачивается в двух мирах: хронотоп реальной жизни Митраши и Насти с очевидностью вытесняется сказочным хронотопом. В самом деле, всего несколько часов прошло с тех пор, как дети ранним утром вошли в лес, но Настя прожила огромное, неизмеримое часами время, и именно оно становится реальным: вечность промелькнула между тем мгновением, когда Настя говорила, что отцовской палестинки вовсе нет, и моментом, когда она на этой палестинке закричала «Братец, Митраша!» Обнаруживается сказочный гиперболизм времени (Бахтин): с временем что-то происходит – оно пролетает и одновременно растягивается, так как вмещает совершенно новые смыслы. И для Насти, и для читателя, астрономическое время исчезает.

Реальность иного, неизмеримого часами времени связана и с Антипычем. Он существует в сказке-были только в памяти Травки и в воспоминаниях геологов, от имени которых и ведется рассказ. Но Травка ищет Антипыча, для нее он «не умирал, а только отвернул лицо свое»ей нужно и можно его найти.

Одинокий старый лесник и его собака Травка, единственный верный друг, которому он «перешепнул» слова о «большой человеческой правде». Умирая, не человеку, а собаке доверил он нести эти слова как главную нажитую им мудрость, и можно лишь предполагать, догадываться, что это были за слова. Так с интонацией предположения и догадки они и появляются в сказке. Как обещал геологам, так и сделал: «И мы думаем: эта правда есть правда вековечной суровой борьбы людей за любовь».

Эти слова структурируют мир Блудова болота: с одной стороны «большого полукруга» Блудова болота несется «печальный плач», «живой стон», «призыв к себе нового человека», «собачья молитва» Травки; с другой – вой волка Серого помещика, злейшего врага человека. Мир Блудова болота становится ареной борьбы добра и зла. И в душах двух маленьких детей, Митраши и Насти, идет невидимая борьба «за единство самого человека» – всечеловека, который «всегда глядит через каждого», «переливается во всем своем разнообразии», порой собирается в одном лице – и «тогда забудешь о времени, и как будто в этом лице весь-человек». Именно так и происходит – весь-человек собрался в лице Антипыча, и время исчезло.

Для Травки все люди были как два человека: один – Антипыч, другой – враг Антипыча с точно таким же лицом. Для того чтобы соответствовать Антипычу-всечеловеку, недостаточно просто иметь человеческий облик, или даже быть хорошим человеком, как Настя. Лицо Антипыча, в отличие от его врага, в понимании Травки, должно выражать что-то очень значительное, самое главное. И своим вернейшим собачьим чутьем Травка узнает Антипыча в Митраше.

Теперь не притча, а народная поговорка-поучение Антипыча – «Не знавши броду, не лезьте в воду» – освещает смысл происходящего с Митрашей. Из глубины народной мудрости приходит понимание: сколько нужно нажить человеку, чтобы не просто безрассудно и смело идти к своей мечте, но и исполнить ее в своей жизни. Тропа Митраши свернула, а стрелка продолжала показывать прямо – и нужно было решать по-своему, отступив от того, что отец говорил… но Митраша упрямо пошел вперед по стрелке – к Слепой елани, и его, тонущего в болоте, увидела Травка. «Скорее всего, это Антипыч», – подумала она.

Новое лирическое отступление уничтожает границу между художественным миром сказки-были и человеческим миром, в котором пребывает читатель – к нему и обращается автор: «Вы помните, бывало ли с вами так? Бывает, наклонишься в лесу к тихой заводи ручья и там, как в зеркале, увидишь: весь-то человек, большой, прекрасный, как для Травки Антипыч, из-за твоей спины наклонился и тоже смотрится в заводь, как в зеркало. И так он прекрасен там, в зеркале, со всею природой, с облаками, лесами, и солнышко там внизу тоже садится, и молодой месяц показывается, и частые звездочки».

Тот же весь-человек*, как Травке Антипыч, показался в реальной жизни – соединяются оба мира в едином образе божьего мира, и весь-человек «большой и прекрасный» в зеркально удвоенном водной гладью круглом мире, где небо с облаками и звездочками и вверху и внизу – не то человек в природе, не то природа в нем.

* Весь–человек – это не я и не ты, идущий по улице, и не ты, едущий в трамвае. Это Ты, Господи, наполняющий Собою весь мир». (Дневник 1944-1945. c.511). Ср. также: слова св. Григория Нисского, который наиболее ясно высказывался относительно природы Адама как Всечеловека (пер. архим. Киприана Керна): «Имя сотворенному человеку дается не как какому-либо одному, но как вообще роду»; «В одном теле была сообъята Богом всяческих полнота человечества... поэтому целое наименовано одним человеком». Св. Григорий видит в «Адаме» идею человечества, но это не отвлеченная идея, а конкретная реальность, универсальная природа. Индивидуумы же являются только ипостасями ее, отличными по своим свойствам» Арх. Киприан. Антропология св. Григория Паламы. Париж, 1950, с. 160
Травка спасает Митрашу и этим действием любви вводит его в лик всечеловека-Антипыча. И он, спасенный, сразу становится сильным и молодым Антипычем. Происходит мгновенное, чудесное превращение мальчика в героя, в прекрасного Антипыча, и герой убивает волка – Серого помещика, о котором отец говорил, что его «убить невозможно». Прежде это было для Митраши неоспоримо, а теперь стало возможно и даже легко. И это не измученный борьбой за жизнь в болоте мальчик убивает Серого, а сильный герой: «нереальное» не вызывает сомнений, оно – правда, или «еще как бы лучше ее» (Гоголь). Превращение Митраши в молодого Антипыча, а Насти в ползающую тварь не разрушает жизнь в ее обыденности, но выявляет на самом деле существующую в ней глубину.

С раннего утра, с того момента, как дети вошли в лес, начинается в сказке движение природы – «мучительное и прекрасное» – к человеку, к слову, к соединению. И своим встречным вниманием человек обнаруживает таящееся в лесных звуках слово.

«Мы, охотники, давно, с детства своего слышим эти звуки, и знаем их, и различаем. Мы радуемся и хорошо понимаем, над каким словом все они трудятся и не могут сказать. Вот почему мы, когда придем в лес на рассвете и услышим, так и скажем им, как людям, это слово: "Здравствуйте!" И как будто они тогда тоже обрадуются, как будто тогда они тоже все и подхватят чудесное слово, слетевшее с языка человеческого. И закрякают в ответ, и зачуфыкают, и зашваркают, и затэтэкают, стараясь всеми голосам этими ответить нам: – Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте!»

Мотив движения природы к человеческому миру выражается в разных образах: судьба сплетенных деревьев, которые стонут, как живые существа; птицы, болотные елочки-старушки, которые – кто своей формой (елочки), кто криком (чьи вы? жив, жив), кто действием – зловещим кружением над головой (вороны) – становятся участниками происходящего в Блудовом болоте, выбирая добро или зло, участвуя либо в спасении мальчика, либо ожидая его погибели. И такую удивительную возможность открывает притча «Ах, ворон, ворон» и так освещают жизнь слова о суровой борьбе людей за любовь, которые Антипыч перешепнул Травке.

Движение природы и человека навстречу друг другу подошло к своей высшей точке во встрече Травки с Митрашей и – на мгновение – воплотилось: «И вдруг… Ни гром, ни молния, ни солнечный восход со всеми победными звуками, ни закат с журавлиным обещанием нового прекрасного дня – ничто, никакое чудо природы не могло быть больше того, что случилось сейчас для Травки на болоте: она услышала слово человеческое, и какое слово!»

Что же это было за чудесное слово? Оно решило судьбу Травки (помогло ей найти Антипыча) – и Митраши (спасло его от гибели). Мальчик назвал имя собаки – имя, мгновенно отличившее ее от всех других существ Блудова болота*. Так движение к слову в момент встречи собралось в имени, в лице, и слово стало делом – спасением.

Митраша «незаметно для всех… стал переменяться и за следующие два года войны вытянулся, и какой из него парень вышел – стройный и высокий. И стать бы ему непременно героем Отечественной войны, да вот только война-то кончилась».

* Имя – это слово, которым зовут, означает личность (Вл. Даль).
Cказка-быль «Кладовая солнца» глубоко символична. Уже само ее заглавие является символом: будучи конкретным обозначением торфяного болота (кладовой солнца), оно в то же время включает существование неисчерпаемой души – Всего человека, а также Солнце, дающее всему на Земле жизнь и имеющее в человеческой жизни, быть может, единственную аналогию – любовь. Кроме того, «Кладовая солнца» тяготеет к мифу. Мифологичен образ лесника Антипыча, который не только выражает в сказке идею всечеловека, но и сам является всечеловеком. Образ Антипыча вносит в сказку идею бессмертия, преодоления пространства и времени.

Мифологической силой обладает образ Блудова болота: оно – живой организм, живое единство мира, в котором каждое существо живет для себя, но участвует в жизни целого, где все взаимосвязано, все знает друг о друге и о том, что происходит вокруг. Появление детей в этом мире создает напряжение, которое оживляет и мифологизирует мир Блудова болота и Звонкой борины: выращенная в столетиях форма елочек, крик птиц, вой непобедимого Серого помещика, поиск Травки – все это обретает смысл. Каждая мелочь оказывается значимой, неустранимой, добавляющей все новые и новые оттенки смысла в реальную и простую жизнь Митраши, Насти и… читателя.

Возвращается быль – сливаются времена, и хотя внешняя жизнь детей идет по-прежнему, но за уверенностью в том, что Митраша стал бы на войне непременно героем, и за простым Настиным поступком – она отдала всю свою клюкву в детдом ленинградским детям – стоят уже не упрямый Мужичок-в-мешочке, и не умная Золотая курочка (как прозвали их в деревне), а нажившие свое личное поведение дети, которые никогда не забудут этот длинный-длинный день своей жизни.

Так создается единство художественного мира «Кладовой солнца», в котором все персонажи невидимо связаны с глубиной жизни, и потому их поведение создает некую «символическую реальность».* В пришвинской сказке-были сосуществуют реальность леса, реальность жизни и смерти (Антипыч), реальность собачьей верности (Травка), реальность Митраши и Насти с их представлениями о жизни и погибшего на фронте отца, реальность птичьего крика и формы деревьев, поведения всех обитателей леса, суровая реальность болота с гибельной еланью. И все эти реальности вступают во взаимодействие, из которого вырастастает новое единство: сквозь реальность «быль», не разрушая ее, проступают знаки (нео)мифологической реальности. И возникает особый пришвинский жанр: сказка-быль.

В №18 журнала «Америка» прочитал статью Ньютона Арвина о ближайшем будущем американской литературы. Вот его заключение: – Итак, неонатурализм, очеловеченный и опоэтизированный натурализм, основой которого будет не документальная точность, а мифичность – вот что, весьма вероятно, даст нам литература ближайшего будущего. А между тем я этим занимаюсь уже полстолетия, и никто не хочет этого понимать.

— Дневник 4 Октября 1948 —
Текст Яна Гришина / Иллюстрации Ирина Затуловская